Приватизация образования

Приватизация образования | окно в мир

Приватизация образования

О ЗАКОНОПРОЕКТЕ, ВВОДЯЩЕМ ЕДИНЫЙ УЧЕБНИК ПО СНОВНЫМ ПРЕДМЕТАМ

— 17 сентября правительство представило отрицательный отзыв на законопроект Никонова — Яровой. Как вы могли бы оценить его?

— Этот законопроект — первый шаг к тому, чтобы остановить разрушительный процесс в сфере образования. Он идет с конца 1980-х, с начала перестройки. Тогда соответствующими кругами была поставлена задача — разрушить советское образование. И оно разрушалось очень последовательно.

Главное, чего добились представители неолиберальных кругов, являющиеся заказчиками реформы в образовании, — введения принципа вариативности, закрепленного законом «Об образовании в РФ». Он не дает возможности ни проводить государственную образовательную политику, ни создавать единое образовательное пространство.

И поскольку этот законопроект — первая попытка за последние годы внести изменения в сложившуюся ситуацию, то он встретил мощный отпор. Первый, кто высказался против, — Общественный совет при Министерстве образования и науки РФ.

Отзыв правительства во многом повторяет те положения, которые содержались в заявлении совета.

— Какие круги вы имеете в виду, говоря о развале советского образования?

— Мы знаем, какую роль в перестройке сыграл внешний фактор. Западные круги, представленные непосредственно Всемирным банком, разработали целую программу, направленную на разрушение советской системы образования. Ее развал был одним из главных условий успеха перестройки в общественной и социальной сфере.

Поэтому в России активно работали зарубежные фонды. Не только Фонд Сороса, но и множество других организаций.

Они ставили цель — полностью перестроить гуманитарное образование и подготовить новое поколение учителей и педагогов, которые воспитывали бы детей уже на иных принципах, противоречащих русской образовательной традиции.

Создавались не только новые учебники, которые должны были перестраивать образование молодых преподавателей, но и возникало множество центров — образовательных, экспериментальных, инновационных. Именно они сегодня фактически определяют образовательную политику, проводимую Минобрнауки.

Вокруг этого министерства существуют и «питаются» за счет государственных средств такие организации, как Федеральный институт развития и образования (ФИРО), возглавляемый Александром Асмоловым, инновационная образовательная сеть «Эврика» под руководствомАлександра Адамского.

В силу того что они представляют вместе с Минобрнауки единое сообщество, они заинтересованы в том, чтобы проводимая политика не менялась.

За этими структурами, в свою очередь, стоит крупный капитал и олигархат, которые «заказывают» себе работников, определяют, какое образование им нужно.

В эту же систему входит и Высшая школа экономики, курирующая высшее образование, «Сколково» и Сколковский институт (Сколтех), напрямую связанный с американскими университетами, корпорациями, военной разведкой.

Министерство образования и науки в цепи является конечным пунктом, диктующим, по каким учебникам получать образование детям. На эти институты не может влиять ни родительское, ни педагогическое сообщество, даже законодательная власть не может.

Потому что закон «Об образовании в РФ», принятый в декабре 2012 года, исключает государственные законодательные органы из сферы контроля за федеральными государственными образовательными стандартами (ФГОСами). Только Министерство образования и науки может их утверждать. А право разрабатывать их передано узкой группе лиц, аффилированной с ведомством и со структурами, которые я перечислила.

ЕГЭ И ВАРИАТИВНОСТЬ

— Как сочетаются принцип вариативности учебников и единые требования ЕГЭ?

— ЕГЭ — это чистая профанация. его цель, так же как цель вариативности в учебном процессе, — разрушение общеобразовательного пространства. Заказчикам реформы не нужны люди, которые имели бы определенный общеобразовательный уровень, а потом могли бы специализироваться в той или иной сфере.

В советское время всех подтягивали до него. Сегодня этот уровень резко занизили. И теперь люди, располагающие деньгами, могут дать своим детям или получить сами качественное образование в частных школах или лицеях. И репетитора люди со средствами могут себе позволить.

Большая же часть наших учеников такой возможности лишена. Им дают очень примитивные знания, которые они не имеют возможности совершенствовать. Затем и сильное меньшинство, и слабое большинство сдает единый экзамен, нацеленный на очень слабого ученика.

ЕГЭ призван симулировать наличие общеобразовательного пространства. Раз все его сдают, значит, у всех равные возможности. Но это профанация.

Поэтому и «инновационные» педагоги, и правительство негативно оценили введение аттестации в школах по основным предметам, которое предлагал вышеупомянутый законопроект. Сохранение единого экзамена помогает скрыть большой разрыв в знаниях у учеников.

— Сопротивление законопроекту Никонова — Яровой связано  с тем, что он предлагает вернуть  аттестацию в школу?

— Конечно. Потому что аттестация, а фактически возвращение выпускных экзаменов выявит катастрофическое падение уровня школьного образования в результате реформ, а значит, разоблачит принцип вариативности, на котором во многом зиждились изменения.

Депутаты хотят возвратить такое понимание федерального образовательного стандарта, которое было в советское время. Оно подразумевает определенный минимум базовых знаний, обеспечивающий ученикам получение нормального образования. Предлагается вернуть и единый учебник по четырем ключевым предметам.

Это нужно для формирования аналитического мышления, понятийного аппарата у школьника.

— По результатам ЕГЭ видно снижение качества образования у выпускников?

— Конечно. Резко снизился уровень грамотности, я уже не говорю про уровень математических знаний. Современные выпускники школ не знают элементарных вещей, которые в советской школе были нормой.

Падение уровня видно и по общим результатам отечественных и международных олимпиад. В МГИМО та же проблема: ребята приходят с низким уровнем образования. Другое дело, что они занимаются с репетиторами, которые их подтягивают.

Но общий уровень студентов по сравнению с тем, что было раньше, значительно ниже.

ГЕНРОКУРАТУРА, МИНОБРНАУКИ И ВТОРОЙ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК

— 17 июня Генпрокуратура вынесла представление в адрес министра образования и науки Дмитрия Ливанова, обязав его вернуть 857 млн рублей, «ушедших» на нецелевые расходы. Все-таки можно повлиять на Минобр?

— Счетная плата РФ и Генпрокуратура РФ уже не первый раз обращают внимание на деятельность Министерства образования и науки. Но каждый раз из проверок и представлений ничего не выходило.

Чем закончится дело на этот раз, неизвестно. Схема закупок учебников такова, что она создает условия для любой спекуляции и питает группу лоббистов, сегодня определяющих, по каким учебникам учиться нашим детям.

Это монопольное право они не отдадут просто так.

Характерно, что в прессе информация о представлении Генпрокуратуры в адрес министра образования и наукиЛиванова всплыла именно тогда, когда зашла речь о принятии законопроекта Никонова — Яровой, в конце августа — начале сентября. 17 сентября правительство дало отрицательный отзыв на законопроект.

1/3 часть этого документа была посвящена вопросу закупки учебников. Правительство не привело внятных аргументов против законопроекта. Ясно одно: предложения депутатов затронули святая святых — вопрос о закупке учебников.

И как раз в тот момент, когда заинтересованные круги, связанные с Минобрнауки, протестуют против внесения изменений в законодательство, всплывает вопрос о том, что ведомство тратит деньги нецелевым образом.

— Как вы оцениваете введение обязательного второго иностранного языка в школе и планы по сокращению часов классики?

— Это ответ инновационного образовательного лобби, почувствовавшего, что общественность начинает что-то понимать и действовать. Потому что законопроект Никонова — Яровой не их личная инициатива, он диктуется интересами широчайших слоев нашего общества. И педагогическая, и родительская, и научная общественность неоднократно об этом говорила, просто этот голос не слышали.

Реформаторы образования, представляющие интересы так называемой инновационной педагогики, за которой стоит крупный капитал, не могут просто так отдать своих завоеваний. Для них очень важно сохранить принцип вариативности в учебном процессе.

Поэтому, когда был поставлен вопрос о том, что у нас делается с русским языком, с литературой, почему наши дети становятся не просто неграмотными, а невежественными, тогда пришел ответ в виде обязательного введения второго иностранного языка, сокращения часов по русской классической литературе.

Ведь именно этот предмет формирует мировоззрение и нравственные ценности у ребят.

Обязательный второй иностранный язык ввели тихо, без обсуждения, с сентября этого года… Это вызов той позиции, которую занимает Комитет по безопасности, общественность педагогическая и родительская.

Она подразумевает, что русский язык и литература должны занять достойное место в числе школьных предметов. Второй иностранный язык «задвинет» родную речь на самое дальнее место.

Арифметика простая: два часа на первый английский, два часа на второй иностранный и два часа на родной язык.

(Ольга Четверикова. vladivostok-eparhia.ru)

ПРИВАТИЗАЦИЯ ОБРАЗОВАНИЯ

— Как отразится на образовании недавно принятый закон о частно-государственном партнерстве?

— Приватизация сегодня — это основная тенденция общественного процесса. Фактически идет речь о приватизации государства. Оно передает свои функции, в том числе и прописанные в Конституции, например обеспечение общего среднего образования, частным структурам.

В этом смысл частно-государственного партнерства. Недавно общественный совет при Минобрнауки предложил создать государственную образовательную корпорацию. Скорее всего, она будет частно-государственным партнерством.

На бюджетные деньги за наш с вами счет бизнесмены будут реализовывать «инновационные» проекты.

— Что происходит со сферой образования на Западе?

— Аналогичные процессы фиксируются и на Западе. Приватизация в сфере образования там идет полным ходом. Но есть нюансы. Если говорить об американском рынке высшего образования, то, во-первых, в США есть иерархия вузов. Большинство из них дает достаточно низкий уровень образования, они-то и входят в Болонскую систему.

Но существуют и элитные институты, дающие очень хорошее образование, в них простому человеку ход заказан. В России такого разделения нет¸ все вузы поддержали Болонский процесс, резко снизив качество образования.

 Во-вторых, все американские вузы — и частные, и государственные — встроены финансово в разведывательное военное сообщество. Это единая система, работающая на государственные интересы. Новая стратегия национальной безопасности США, опубликованная в 2015 году, осталась верна этому курсу.

Любая гражданская или военная корпорация работает одновременно и на гражданский, и на военный сектор, а в конечном итоге — на национальную безопасность.

Что касается Европы, то с присоединением к Болонскому процессу начался не характерный для нее процесс приватизации вузов, так как образование на протяжении столетий являлось государственной функцией, а не сферой услуг.

Так же как и в США, в ЕС сохраняются вузы для элиты, не входящие в Болонскую систему, которые остаются действительно реально серьезными образовательными центрами. Большинство институтов дает образование для дешевой рабочей силы, для глобального рынка труда.

В таком же виде эта Болонская система распространяется на наши вузы, за исключением того, что все институты России, даже военные, вошли в нее, снизив уровень образования и открыв все свои наработки Западу, его крупнейшим корпорациям. Надо отметить, что в условиях экономического кризиса европейцы очень заинтересованы в «торговле образованием».

Недаром ЕС занимает первое место по торговле услугами. Поэтому они создают единый образовательный рынок, на котором смогут продавать услуги, в том числе российским абитуриентам, при этом «вытягивая» самых перспективных студентов и ученых к себе.

Источник: https://maxpark.com/community/4946/content/3753243

Герман Греф готовит приватизацию образования

Приватизация образования

К 2030 году школы превратятся в камеры для хранения детей

Ситуация с коронавирусом дала повод Минпросвещения заявить о необходимости оформить правовой статус дистанционного образования.

По мнению председателя Совета Федерации Валентины Матвиенко, онлайн- обучение «теперь уже не будет практиковаться как резервный, временный способ».

А вице-премьер Татьяна Голикова призвала высшие учебные заведения готовиться к возможному продолжению дистанционной работы осенью.

В авангарде сопротивления цифровому отуплению детей неожиданно встал Никита Михалков. Свою позицию режиссер объяснил тем, что его внуки и правнуки живут в этой стране и он не хочет, чтобы их «превратили в говно» одним нажатием кнопки.

Цифровизации Никита Михалков посвятил уже три последних выпуска своей программы «Бесогон ТВ». В одной из них он цитирует психотерапевта Андрея Курпатова, рассказавшего о влиянии технологий и зависимости, «в которую попадает ребенок, и чем это может обернуться».

– По сути, мы имеем дело с пандемией цифрового аутизма. Это состояние, когда молодые люди не могут поддерживать длительный психологический контакт друг с другом.

Они не интересуются внутренним миром другого человека.

Другие люди для них стали заменяемыми, потому что они не видят ценности каждого из них в отдельности, – заявил Курпатов, упомянув об эксперименте, выяснившем влияние  смартфона на память и интеллект учеников.

Оказалось, что объемы оперативной памяти и подвижный интеллект школьника увеличиваются, когда рядом с ним в классе нет телефона. А когда он под рукой, дети автоматически глупеют. Не это ли лучшая оценка эффективности цифрового обучения?

– Мы сегодня переживаем разделение мира не только на богатых и бедных, но и на глупых и умных, – констатировал психотерапевт.

Никита Сергеевич – тяжелая артиллерия народно-патриотических сил. besogon.tv

Вот бедным и подсовывают цифровое обучение, чтобы они становились еще глупее и беднее.

– …Угроза распространения коронавируса стала дополнительным стимулом для скорейшего внедрения цифровой образовательной платформы. Сложности предоставляют нам новые возможности, – заявляет Герман Греф, на которого, собственно, и возложена цифровизация школ.

Директор Центра геополитики Института фундаментальных и прикладных исследований Ольга Четверикова считает, что заказчиком и лоббистом данной инициативы выступают крупные иностранные IT-компании, рассматривающие образовательную сферу России как рынок сбыта своей продукции.

– Ими запланирован слом традиционной модели образовательной системы. Если учителя заменит компьютер, то государство постепенно выйдет из образовательной сферы и сохранит только функцию по удержанию базового уровня для предотвращения социального взрыва. Возникнут школы, выполняющие просто роль «институтов презрения» или «камер для хранения детей», – считает Четверикова.

Мы часто видим, как родители дают маленькому ребенку планшет или смартфон, чтобы он не плакал. Та же практика продолжится в школе. Кроме отупения, самым очевидным результатом компьютерного «обучения» станет потеря зрения и очки у всех уже к третьему классу.

22-летний блогер Моргенштерн (Алишер Валеев), не имея образования, зарабатывает несколько миллионов рублей в месяц на дурацких видео и матерных треках. Но если этот выродок станет кумиром для подражания для всех, кто станет проектировать заводы и мосты? Кто изобретет новые самолеты и вооружения? Instagram.com

Идеологическая диверсия

В основе цифровой платформы, внедряемой Грефом, лежит форсайт-проект «Образование 2030».

На сайте Федерального института оценки качества образования он описывается так: «Выпускникам 2030 года предстоит осваивать профессии, которых пока не существует, технологии, которые еще не изобретены, решать проблемы, которые невозможно предугадать».

В общем, сквозит явное непонимание, чему и как предполагается учить. Встает вопрос: зачем учиться, если мы не знаем, что пригодится в будущем, а что нет?

В данном случае как раз и нужно сохранение классической основы, но именно от нее и предлагают отказаться. Михалков называет это диверсией и предательством.

Проект «Образование 2030» разработан для нас Организацией экономического сотрудничества и развития. Туда входят 37 государств, в том числе все страны НАТО, а мы не входим.

Британский еженедельник The Economist объяснил нежелательность приема России в ОЭСР «антизападной направленностью политики Кремля».

То есть Греф реализует на территории страны ни много ни мало планы нашего идеологического противника.

Однако разрушить научную школу – задача промежуточная. Капитализм – это погоня за прибылью. На наших глазах сейчас формируют впечатление о крайней неэффективности российского государственного образования. Нечто подобное уже проделали с российской экономикой перед ее приватизацией.

– Большинство сильнейших технологических вузов мира – частные.

В России сегодня нет ни одного сильного частного технологического вуза, а государственные вузы вместо того, чтобы инвестировать в рисковые проекты, пишут отчеты для Минобрнауки, – плавно подводит к вопросу о передаче вузов в частные руки еще один демиург цифровизации, координатор «Национальной технологической инициативы» Дмитрий Песков (не путать с пресс-секретарем президента. – М. С.).

Песков уверен, что внутри бюджетного процесса невозможно создать достойную онлайн-программу. Для успешной реализации проекта нужны частные инвесторы вроде уже успешных на данном поприще CISCO, Intel, Фонда новых технологий в образовании Билла и Мелинды Гейтс.

– В финансировании наших вузов все активнее участвуют частные и корпоративные фонды, агентства международной помощи, двусторонние и международные организации.

То есть создается некая транснациональная образовательная бизнес-структура, которая превращается в канал по перекачке русских мозгов и технологий на Запад, – подтверждает тенденцию Ольга Четверикова.

– В некоторых университетах ректора уже выбирает международный совет.

К чему это в конечном итоге приведет? По мнению Дмитрия Пескова, образование будущего разделится на два вида: компьютерное, оно будет дешевым, и «человеческое», оно будет дорогим, потому что знания стремительно обесцениваются, а социальные связи и возможность учиться лицом к лицу будут дорожать.

То есть Греф и компания тратят колоссальные деньги на рекламу и продвижение цифрового удаленного образования. А в узком кругу говорят, что оно для лохов и что элиту должны учить живые профессора, а не искусственный интеллект. О бесплатном высшем образовании речь вообще не ведется.

Дмитрий Песков любит повторять о мечте увидеть, как «Google ломает шпиль МГУ».

Знает ли он, что Михаил Израилевич и Евгения Валентиновна, родители основателя поисковой системы Google Сергея Брина, – выпускники механико-математического факультета Московского государственного университета? Они учили сына по классической системе, и именно эта методика дала ему знания придумать Google. А учись Брин по онлайн-программе Грефа, торговал бы сейчас хот-догами.

Только факт

  • За 20 лет количество школ в России сократилось на 40 процентов

Источник: https://www.eg.ru/society/904197-german-gref-gotovit-privatizaciyu-obrazovaniya-055705/

Приватизация в образовании: зеленый свет?

Приватизация образования

Декабрь

“Концепция участия Российской Федерации в управлении имущественными комплексами государственных организаций, осуществляющих деятельность в сфере образования” (далее – “концепция”), одобренная в основном коллегией Минобрнауки в августе и согласованная с руководством Российского Союза ректоров (РСР) в октябре, не вызвала столь бурной общественной реакции, как аналогичный документ, разработанный для сферы науки. По сообщениям печати, в связи с подготовкой последнего ряд видных ученых – членов РАН требовали даже отставки министра, тогда как на заседании Совета РСР 25 октября наиболее радикальным оказалось предложение о созыве в декабре съезда ректоров, однако и оно было решительно отвергнуто большинством. Между тем, направленность и основные идеи обеих “концепций” вполне совпадают и, несмотря на существенное улучшение в результате доработки академиками и ректорами, радикально не изменились. Сама же “Концепция”, хотя и заявлена как ориентир для управления федеральным имуществом в сфере образования, в действительности представляет собой едва ли не главный блок стратегии образовательной политики нового министерства. Вот лишь один тому пример, но едва ли не самый важный.

Согласно отчету совместной рабочей группы, представленному Совету РСР 25 октября, в процессе доработки из текста “Концепции” исключен ряд положений, угрожавших российской системе образования и правам граждан в этой области.

Среди таких положений оказались и формулировки о разгосударствлении образовательных учреждений. Увы, такие утверждения справедливы лишь отчасти.

Действительно улучшив текст, совместная рабочая группа Минобрнауки и РСР не смогла защитить государственную систему образования от приватизации, причем по двум линиям.

1. Приватизация прямо предусмотрена для учреждений дополнительного профессионального образования (ДПО). Цитирую “Концепцию”: “В ходе проведения реструктуризации эти учреждения целесообразно преобразовать в открытые акционерные общества с существенной долей акций, находящихся в собственности РФ на уровне блокирующего пакета.

Эта временная мера позволит сохранить необходимый объем образовательных услуг по повышению квалификации и переподготовке кадров… В собственности и под управлением Российской федерации целесообразно сохранить ограниченное количество учреждений дополнительного профессионального образования (курсив везде наш – прим. ред.

), осуществляющих переподготовку руководящих кадров системы образования…”.

Если не играть в прятки, в переводе на общедоступный язык этот текст означает, что:

  • систему ДПО в России ожидает приватизация в форме акционирования;
  • акционировать предполагается абсолютное большинство учреждений данного типа;
  • государственное регулирование в виде блокирующего пакета акций рассматривается лишь как временная мера, после чего акции будут свободно обращаться на рынке.

Быть может, авторы “Концепции”, подобно китайцам, полагают, что акционирование – это не приватизация? Однако если для китайских теоретиков подобная трактовка идеологически оправдана (они пытаются доказать, что продолжают строить социализм), то для российских суперрыночников аналогичный подход выглядит более чем странно: большинство из них, превратившись из догматических марксистов в вульгарных марксистов наизнанку, в явной или неявной форме утверждают, что корень всех проблем в смене формы собственности и собственника (чем меньше госсобственности, тем лучше).

2.

В целях оптимизации управления авторы “Концепции” в очередной раз предлагают изменить организационно-правовую форму образовательных организаций, превратив их из государственных и муниципальных учреждений либо в автономные учреждения (АУ), либо в государственные или муниципальные автономные некоммерческие организации (ГМАНО). В первой редакции “Концепции” фигурировали ГАНО – государственные автономные некоммерческие организации, однако затем авторы дополнили аббревиатуру буквой М, видимо, с одной стороны, избавляясь от неблагозвучия, а, с другой, – заявляя о намерении распространить данную организационно-правовую форму и на те образовательные учреждения, которые в настоящее время находятся в ведении муниципалитетов, т.е. на большинство школ, дошкольных образовательных учреждений, учреждений дополнительного образования детей.

Аргументы в пользу нововведения давно известны: поскольку Главное ГПУ Президента не желает расширять права государственных учреждений, а Минфин – самостоятельность бюджетных организаций, к числу которых, согласно Бюджетному кодексу, образовательные учреждения относятся, остается одно – отказаться от сковывающей организационно-правовой формы и добыть свободу путем перехода в новые формы, специально для этих целей разработанные. Однако цена такого “освобождения” может оказаться непомерной, ибо изменение организационно-правовой формы государственного образовательного учреждения связано, как минимум, с рисками троякого рода.

Во-первых, превратившись в АУ и ГМАНО, образовательные учреждения рискуют потерять сохранившиеся еще скромные достижения законодательства 1990-х гг., включая право студентов на отсрочку от военной службы, оставшиеся налоговые льготы, досрочные пенсии для педагогов, работающих с детьми и т.п.

Во-вторых, сами граждане рискуют утратить более, чем скромные конституционные гарантии права на образование, ибо в 43-й статье Основного закона они установлены для тех, кто учится в образовательных учреждениях или на предприятиях, но отнюдь не в АУ или ГМАНО.

В-третьих, изменение организационно-правовых форм – это, без сомнения, шаг к приватизации системы образования, ибо, с одной стороны, в отношении этих форм снимается субсидиарная ответственность учредителя и открывается путь к банкротству, а с другой – отменяется запрет на приватизацию, установленный п. 13 ст. 39 Закона РФ “Об образовании” для образовательных учреждений.

Итак, в области дополнительного профессионального образования приватизации дан “зеленый”, а в остальных секторах образовательной системы – “желтый”. Между тем, легко прогнозировать следующие последствия приватизации образования:

  • резкое сокращение бюджетного финансирования образовательных учреждений в связи с их превращением в негосударственные. Решение отказать в государственных деньгах негосударственной школе с 1 января 2005 г. только что принято правительством и одобрено бездумным думским большинством;
  • вследствие этого качественный рост доли платных для гражданина образовательных услуг за счет бесплатных (денег у образовательных учреждений нет, а жить надо);
  • в связи с низким средним уровнем жизни и узостью средних слоев, способных оплачивать образование, сокращение числа обучающихся, новый шаг к превращению образования в привилегию для избранных;
  • по причине дефицита финансов и необходимости выживания превращение образовательной деятельности для многих учебных заведений во второстепенную, вытеснение ее коммерческой деятельностью, распродажа имущества, новый передел собственности, который и составляет “тайну” российской приватизации вообще;
  • вследствие всех этих и других причин – частичное разрушение системы образования, причем в достаточно короткие сроки.

Отнюдь не случайно мировой опыт показывает: практически во всех индустриально развитых странах образование обладает многосекторной структурой и разнообразием организационно-правовых форм, однако ни одна из таких стран практики массовой приватизации образования не знала.

В государствах СНГ такая практика дала, скорее, отрицательные результаты: в Киргизии, где было приватизировано дошкольное образование, его система резко сократилась; в Казахстане, где акционировалась часть учреждений высшего образования, некоторые из них пришлось национализировать (например, педагогические ВУЗы).

Впрочем, мировой опыт российским властям не указ. Скоро 15 лет, как они пытаются догонять цивилизацию “спиной вперед”, а затем долго рассказывают народу, как следует преодолевать трудности, которые они перед ним воздвигли. Интересно, когда мы осознаем, что главная наша трудность – это те, кто создает трудности?

: Педагогический вестник. – 2004. – 1-31 декабря. – № 23-24. – С. 2.

Источник: http://www.smolin.ru/actual/ped_vestnik/2004-12

Приватизация образования – подрыв солидарности // Ноам Хомский

Приватизация образования

Уже 25 лет идет общее наступление на солидарность, демократию, социальные блага, – на все, что мешает частным структурам, и фронтов у этого наступления множество. Один из них – это, без сомнения, система образования.

Вот уже около двух лет крупные инвестиционные компании, например «Леман Бразерс» и им подобные, рассылают своим клиентам буклеты, содержание которых по сути сводится к следующему: «Ну вот, систему здравоохранения мы уже к рукам прибрали; тюрьмы тоже у нас под контролем; теперь очередь образования. Скоро приватизируем и эту систему, подставляйте карманы».

Подобная приватизация подрывает некие устои, моральные принципы, которые с ней не сочетаются, и в частности понятие заботы о других. Система государственного образования подразумевает, что вам не все равно, получит ли образование ребенок с улицы.

А теперь этому будет положен конец! Ситуация очень напоминает ту, в которой оказались заводские рабочие в Лоуэле, штат Массачусетс, около 150 лет назад. Они пытались преодолеть «дух новой эпохи», требовавшей: «Наживайся, не думай ни о ком, кроме себя любимого!» Мы хотим положить этому конец. Мы не такие. Мы люди.

И нам не все равно, что будет со всеми остальными. Мы хотим жить сообща. Нам не все равно, получит ли ребенок с улицы приличное образование. Даже если мы сами не собираемся пользоваться дорогой, нам важно, чтобы ее построили, – пусть пользуются другие. Нас возмущает существование рабского труда детей в Таиланде.

Если пожилой, беспомощный человек умирает с голоду, мы не можем остаться равнодушными. В этом и состоит социальная безопасность. Нам важно, чтобы сыты были не только мы сами. А теперь все эти принципы пытаются искоренить – приватизировать чувства и стремления, осуществляя полный контроль над человеком.

Частные структуры прокладывают себе дорогу, а все остальные должны почтительно расступаться и подчиняться.

Это впечатляющим образом сказывается и на научной работе. Здесь, в Массачусетском Технологическом университете, это особенно заметно.

Финансирование переходит из общественных структур, куда входит, кстати, и Пентагон, – вообще говоря, в первую очередь Пентагон, который уже давно осознал свою роль в родной стране как прикрытие для превращения общественных фондов в частные прибыли.

Переход финансирования от Пентагона, Национального научного фонда и прочих к корпоративному финансированию – это серьезно. Корпорация, например какая-нибудь фармацевтическая компания, вряд ли захочет спонсировать исследования, не имеющие прикладного значения.

Есть, разумеется, исключения, но в общем и целом корпорация вряд ли захочет финансировать, скажем, исследования в области общей биологии, то есть такие, которые могут принести общественную пользу, но применение найдут не раньше, чем лет через 10-20.

Скорее корпорация будет спонсировать научные работы, из которых она сможет извлечь свою выгоду, причем немедленно. Существует устойчивая и вполне закономерная тенденция к тому, чтобы корпорации давали гранты под секретные и краткосрочные проекты, которые они могут по праву собственника контролировать на стадии публикации и использования.

Да, формально корпорации не имеют права требовать секретности, но это лишь формально. На самом деле они могут засекречивать исследования под угрозой прекращения финансирования. Такие случаи уже были, и некоторые из них так драматичны, что удостоились внимания «Уолл Стрит Джорнал».

Прошлым летом там была статья о том вузе, где я работаю, Массачусетском Технологическом. Произошло следующее: студент на экзамене по информатике отказался отвечать на вопрос. Когда экзаменатор спросил почему, тот сказал, что ответ знает, но по условиям секретности обязан молчать, потому что в исследовании, которое он выполнял для другого профессора, ответ на этот вопрос был найден, но его хотели сохранить в тайне, чтобы подзаработать. Понимаете, это нечто настолько из ряда вон выходящее, что даже «Уолл Стрит Джорнал» проняло.

Так вот, при корпоратизации именно такого рода вещи нас и ожидают. В конце концов, корпорация не благотворительное общество.

Как правильно заметил Милтон Фридман, хотя и выразил это несколько по-другому, совет директоров корпорации имеет законные основания быть чудовищем, чудовищем с точки зрения этики. Его цель – максимально повысить прибыли акционеров и вкладчиков. От него никто и не ждет милости.

Если он вдруг расщедрится, то, вполне вероятно, или здесь что-то незаконное, или это делается с целью повлиять на кого-то, повысить стоимость акций и тому подобное. Так эта система работает. От корпораций не ждут благотворительности, как не ждут ее от диктатора.

Возможно, удастся их к благотворительности склонить, но проблема в самой их тиранической природе, поэтому от корпоратизации университетов можно ожидать самых разных последствий.

И одно из них, которое я в каком-то смысле считаю наиболее важным, – это разрушение понятий солидарности и сотрудничества.

Полагаю, что именно это и является сутью атаки на систему общего образования, атаки на социальную безопасность, попытки заблокировать любые формы национальной системы здравоохранения, наступления, которое идет уже не один год. И, в принципе, здесь все логично.

Если вы хотите «распоряжаться умами людей так же, как командир распоряжается своими солдатами», нужно сначала избавиться от вредных понятий взаимопомощи, солидарности, сочувствия, заботы о ближнем и т.д. и т.п.

Наступление на общее образование – это лишь один из примеров.

В Массачусетсе (я могу наблюдать это своими глазами) идет похожее наступление на государственные вузы, предназначенные для представителей рабочего класса, для людей, которые возвращаются в колледж, уже приличное время проработав, для матерей, которые решают, воспитав детей, продолжить образование, для жителей городских гетто и т.

д. Именно таковой была система государственных колледжей, и сейчас ее тоже атакуют, причем применяют весьма интересный способ. Суть его в том, что стандарты вступительных экзаменов в эти колледжи были повышены, но при этом школьные стандарты были оставлены без изменений. Последствия, я полагаю, очевидны.

Процент поступающих снижается, и тогда нужно сокращать штат преподавателей, потому что нужно ведь обеспечивать рентабельность, как в корпорациях. Следовательно, сокращается штат, сокращается набор услуг, потом количество мест для поступающих тоже станет меньше – вот такой замкнутый круг.

Результат предсказуем: люди или перестают поступать в колледж, или находят способ заработать 30000$ в год на негосударственный вуз. Что это значит, тоже понятно. И все это части одного целого, попытки создать такой социально-экономический порядок, который был бы подконтролен частным коммерческим структурам. Явление повсеместное.

12 мая 2000 г.

Перевод Марии Десятовой. в №3/4 журнала «Скепсис»

Источник: https://scepsis.net/library/id_380.html

АЛЕКСЕЙ КУДЕНКО, “Ъ”  

       О новых правилах финансирования учебных заведений и государственной политике в области образования корреспонденту “Денег” Юлии Таратуте рассказал министр образования и науки Андрей Фурсенко.

       — Ректоры вузов опасаются, что вы собираетесь провести приватизацию образования и сделать его платным. Это так?        — Совершенно не понимаю подобных страхов. Сегодня соотношение бюджетного и коммерческого сектора в высшем образовании и так 50 на 50. При этом я категорический противник приватизации образования. Оно сегодня выполняет не только экономическую, но и социальную функцию.

       — А что плохого в частичной приватизации образования? Ведь очевидно, что государство еще не скоро сможет обеспечить достойное финансирование высшей школе. Так почему бы не привлечь к этому делу заинтересованный бизнес?

       — Я не противник частной собственности вообще. Проблема в том, что образование в России не относится к инвестиционно привлекательным рынкам. Оно, если говорить грубо, недостаточно упаковано как площадка для купли-продажи. Вспомните приватизацию промышленности. Предприятия скупались за копейки. Образовательные учреждения, выставь их сейчас на торги, будут недооценены, поскольку капитализацию составит только цена зданий, стен, земли. Главный же актив образования нематериальный. Образование — интеллектоемкий сектор, под интеллект и нужно собирать инвестиции.

       — Как же вы намерены их собирать, если привлекательность вложений сомнительна?

       — Для начала нужно определить критерии эффективности образовательных учреждений. Скелетом, основой высшей школы должна стать система национальных университетов — вузовской элиты. Список так называемых ведущих или передовых вузов пытались сформировать и раньше, но проблема была именно в том, что сначала писали список, а потом под него подгоняли критерии отбора. У нас ведь каждый губернатор хотел иметь на своей территории “ведущий” вуз. Критерием выделения национальных университетов должен стать успех, которого человек может достигнуть благодаря полученному в том или ином месте образованию,— например, трудоустройство после вуза, высокая зарплата. Высшее образование для многих сегодня — камера хранения. Молодые люди идут учиться в вуз отчасти из-за того, что хотят оттянуть принятие решения, чем станут заниматься в жизни. Нужно менять мотивацию студента — он пойдет в хороший вуз для того, чтобы получить хорошую квалификацию с гарантией высокой зарплаты. В содержании такого студента будет заинтересован и работодатель — обеспечив молодого человека образовательным кредитом, он вложится в кадровый потенциал своей компании. Если образование докажет свою конкурентоспособность, то есть диплом не будет псевдодипломом, бизнес станет инвестировать в образование и из имиджевых соображений.

       — Ведущим вузам достанется и большее бюджетное финансирование?

       — Бюджетное финансирование должно распределяться с учетом публичных рейтингов, в создании которых примут участие и работодатели, и абитуриенты, которые выбирают вуз. Министерство собирается перейти от сметного бюджета к нормативно-подушевому финансированию образовательных учреждений. Это означает, что деньги не выделяются на обучение абстрактного числа студентов, а последуют за конкретным абитуриентом. Например, система ГИФО — государственных именных финансовых обязательств, который выдается выпускнику школы. ГИФО предполагает, что за выпускника с отличным аттестатом вуз получает от государства больше денег, чем за двоечника. Правда, размер ГИФО должен соответствовать реальным затратам на студента, а сегодня экспериментальный ГИФО в несколько раз меньше. Еще государство должно поощрять субсидиями вузы, выполняющие госзаказ. Если выходить за рамки текущего финансирования, дополнительные средства из госбюджета вузы смогут получить и под программы развития — на строительство, закупку дорогого оборудования, создание специализированных центров. Очевидно, что больше денег на развитие получит вузовская элита.

       — Таким образом, речь идет все-таки о том, что часть вузов получит мощную господдержку, а части придется искать другие источники финансирования?

       — Бюджетное финансирование на первом этапе желательно для любой организационно-правовой формы вуза. Мы позволим любым вузам получать государственные деньги, если они того заслужили. Потому что когда они привлекают студентов, это значит, что они победили в конкурсе. Вузы ведь конкурируют в охоте за студентами. Когда они выигрывают какие-то гранты — на научные работы, на развитие — это тоже конкурс. Это объективный процесс, и его можно оценивать.

       — И все же статус автономной организации может закончиться для вуза частным акционированием?

       — Предлагая вузам сменить статус на “автономные учреждения” (АУ) или государственные (муниципальные) автономные некоммерческие организации (ГМАНО), мы лишь даем им больше свобод — коммерческой деятельности и распоряжения имуществом. Если не углубляться в тонкости правовых оснований АУ и ГМАНО, вузы должны понять, что им придется выбирать. Если они намерены заниматься коммерцией, то пусть заключают договор с государством о передаче госсобственности им в управление и отвечают за результаты своей хозяйственной деятельности в суде, если нарушат условия договора. Автономным организациям придется пожертвовать и статусом госучреждения. Если такой статус для них важен, как и полное госфинансирование, ни о какой коммерческой деятельности речи идти не может. Рисковать можно только “своим” имуществом.

       — Скольким вузам придется сменить форму собственности или лишиться государственной лицензии?

       — Я пытаюсь уходить от цифр в этом вопросе. Речь не идет о том, чтобы сократить или вывести из бюджета половину, к примеру, вузов. Можно говорить только то, что вузы должны заслужить гриф министерства, доказать состоятельность — качество образовательных услуг. Нужно избавляться от псевдовузов. Если учебное заведение живет исключительно сдачей в аренду помещений, это не вуз, а риэлтерская контора. Если вуз ютится в подвале, его нужно ликвидировать. Мы ездили по регионам и проводили мониторинг высших учебных заведений. В разных областях от 10 до 30% вузов не соответствуют требованиям качества. Бюджет образования сегодня — 58 млрд руб. И он прирастает ежегодно на 20%. Это существенно для образования в целом, но если эти деньги размазать по нереформированной отрасли — дать поровну эффективным и неэффективным учреждениям, каждому достанутся крохи.

       — В случае с научными организациями вы пообещали, что ежегодное финансирование ученого увеличится в пять раз. А как изменится довольствие вузовского педагога?

       — Оно может увеличиться в полтора раза. За пару лет мы можем довести его до 75% средней по промышленности. Но не надо забывать, что мы говорим о возможностях бюджета. Мы рассчитываем получить несколько миллиардов долларов на инвестициях, если сделаем внятной высшую школу. В образовании есть “серые” средства — репетиторство, и “черные” — взятки. Если удастся хотя бы частично вывести из тени до $1,5 млрд таких средств, зарплаты начнут расти. Есть еще порядка $2 млрд легализованных, но не оформленных законами средств от подготовительных курсов и других платных услуг.

       — Что вы скажете населению, для которого высшее образование по-прежнему означает статус в обществе, когда многие вузы не переживут реформу?

       — Мы добиваемся массовости высшего образования, но не массовости вузов. Экономика знаний требует высокообразованного общества. Но дело в том, что требования к самому образованию меняются. Человек должен иметь возможность доучиваться и переучиваться, получив однажды стартовые, базовые знания. С одной стороны, мы намерены развить сеть учреждений, предлагающих программы переквалификации, с другой — обеспечить саму базу. Собственно, с этой целью и предлагается разделить обучение в вузе на “бакалавриат” и “магистратуру”. Общедоступный бакалавриат позволит молодому человеку приобрести навыки учебы и первичную специализацию, а потом он может и сменить место учебы, поступив в магистратуру в другом, к примеру, вузе.

       — То есть бакалавриат и магистратура — это не поклон в сторону Болонской конвенции, чтобы наши дипломы признавались на Западе?

       — Названия уровней обучения — это единственное, что можно считать данью европейскому образовательному сообществу. У нас, между прочим, был опыт базовой и специальной подготовки — например, в Физтехе.

       — При этом ректоры многих ведущих вузов против двухуровневого образования. Ведь если массовую пяти-шестилетку заменят обязательным четырехлетним бакалавриатом и “элитной” магистратурой, финансирование вуза будет урезано.

       — Вузы действительно опасаются такого поворота событий. В советские времена у того же МФТИ был единый, предсказуемый студенческий поток. Вузы могли на долгие годы формировать учебные планы. Теперь спрогнозировать поток станет труднее, ведь студент, получивший диплом бакалавра в вузе, может решить пойти в магистратуру при академическом, к примеру, институте. Если магистратура вуза будет непопулярна, это, очевидно, отразится на его финансах. Но мне кажется, что система миграции студентов из одного вуза в другой полезна учебным заведениям — многим нужна “свежая кровь”. С другой стороны, “непрерывный” специалитет (неделимый на два уровня обучения.—“Деньги”) нужно сохранить для инженерных вузов. Во всем мире становится меньше инженеров, а эта специальность — одно из наших конкурентных преимуществ перед западным образованием. Развитие инжиниринга может стать толчком для выхода российского образования на мировой рынок — страновой специализацией, если хотите.
       — Закон об интеграции образования и науки позволит вузам заниматься наукой, а научным центрам обучать студентов. Возможность получения доходов от новой деятельности — компенсация за то, что они могут лишиться господдержки?        — Закон направлен прежде всего на то, чтобы эффективнее использовались именно бюджетные деньги. Чтобы средства не были так “окрашены”, как раньше: научный центр может получить госфинансирование и на научные, и на образовательные цели, вуз тоже. Но мы рассчитываем и на то, что узаконивание, к примеру, базовых научных кафедр в вузах откроет двери для заказов от частных фирм — хоздоговоров и контрактов.

       — Вы хотите укрепить университетскую науку, чтобы вытеснить нынешнего управленца — Академию наук?

       — То, что мы делаем, конечно, ход по укреплению университетской науки. Но выживать РАН никто не намерен — мы не станем искусственно подпитывать университеты, чтобы они “победили” академиков и заняли их место. Мы хотим сделать науку, в первую очередь фундаментальную, конкурентоспособной. В этом должна быть заинтересована и Академия наук. Потому что до тех пор, пока нет реальной конкуренции, существует соблазн расслабиться. А дальше от университетов зависит, смогут они конкурировать или нет. У них много шансов, к ним молодежь ближе.        

Источник: https://www.kommersant.ru/doc/534734

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.